You are viewing a_podajoir


Спасибо Дмитрию Васильеву...

В группе прихода Храма Мартина Исповедника в Фейсбуке выкладываются проповеди нашего духовного отца Валерия (Степанова). В своем слове о. Валерий пытается преломить Евангелие или житие святого, память которого чтится в день службы на жизнь каждого из нас. Он старается приоткрыть наши глаза на не само собой разумеющиеся вещи. Что и говорить, проповеди о. Валерия – это неотъемлемая часть нашей духовной жизни. Мы ждем их после каждой службы с особым трепетом, они полюбились местным жителям, которые посещали мартиновский храм еще до прихода туда нашего Отче.

Будучи еще прихожанином храма Николая Мирликийского на Трех горах, где несколько лет назад служил о. Валерий, я предлагал ему записывать проповеди и вести на их основе «Батюшкин блог» в сети. Тогда он сильно этому воспротивился, и заниматься этим мне запретил, указывая на то, что те, кто хочет послушать проповедь, должны прийти в храм. С тех пор, я об этом не думал.
Но вот, проповеди стали появляться в Фейсбуке, на закрытой странице мартиновского прихода. Если даже и не был ты на службе, то слушая проповедь, можешь хотя бы почувствовать общее настроение, царившее в тот день.

Каждый из нас читал Евангелие, знает жития святых, и для каждого не составляет труда понять, о чем говорит о. Валерий. После проникновенной службы, живой интеллектуальный монолог Отче раздается внутри человека колокольным звоном. Выходя из храма на улицу, ты все еще гудишь и вибрируешь, разминая услышанное в своей голове. Не совсем то же чувство от видеозаписей. Как важны все же окружение и подготовка, молитвенный настрой, открывающий сердце.

Дома или на работе, где можно посмотреть видео из группы, работает только мозг. Его труда достаточно только для того, чтобы оценить красноречие Батюшки и с благоговением понаблюдать за рождением его новой мысли. Урока же никакого нет. Нет преломления, нет сопричастия, как будто нет ничего сакрального в том, что слышишь.

В последнее время, когда приход мало-помалу привык к проповедям в Фейсбуке, их перестали смотреть и комментировать. Наш добрый друг, который снимал и выкладывал проповеди все это время, стал жалеть, что его работа, кажется, никому не нужна, и спросил прихожан: «Может не стоит больше этого делать, раз никто не смотрит и не комментирует?» Все в один голос ответили, что стоит, и благодарили его за большое дело.

Никакого лукавства в этом нет. Проповеди отца Валерия настолько адресны, что обсуждать их – будто обнажать свою жизнь. Мы просто верим в то, что он говорит. Нам нравится, как он это делает. Мы особенно едины в этот момент, как звери на водопое. Мы подходим ближе, становимся плотнее. Невозможно обсуждать то, что нас объединяет, потому что Интернет не терпит соглашательства. Невозможно смотреть то, в чем ты не принял участие, и твое душевное «да» в ответ не будет значить ничего, потому что оно выскакивает из тебя, просто как подтверждение истинности логической цепочки, собранной отцом Валерием.

Из изложенного принято делать вывод. Казалось бы, правильный вывод из моего пассажа – снимать и выкладывать проповеди в сеть не стоит. Но без них наша группа превратится в облачное беззвездное небо, на котором ничего не происходит. А раз звезды зажигают, значит это кому-нибудь нужно.

Проповедь

12005_900- Все, отправляемся гулять! – сказал ведущий и, схватив под руку, самую красивую из присутствовавших девушек, потащился на улицу.Уже почти наступил вечер. Солнце было готово начать закатываться, и, когда люди вошли в холмистый березняк, оно радостно залило его оранжевым светом. Процессию разодетых дам и господ возглавлял Александр Васильевич Масляков, президент Клуба Веселых и Находчивых. Он был одет в свой обычный костюм, шел впереди, руки держал за спиной и не обращал внимание ни на кого. Ему была интересна природа, а не веселящиеся и гогучущие позади люди. Он оценил необычность этого березового леса, выросшего по обеим сторонам волнистой горы, которая тянулась вдоль чьих-то дач на несколько сотен метров вперед. Процессия за Масляковым радостно звякала бокалами с шампанским, о чем-то переговоривалась и часто вспыхивала приступами смеха. За этой феерической толпой шла охрана во главе со мной. Мы все оделись почти одинаково в этот раз – коричневые замшевые брюки, такого же цвета и материала жилетки, под которыми белели плотные хлопковые рубахи, здорово подчеркивавшие фигуру. Именно это мне в них и нравилось, а вот для борьбы они совершенно не подходили, потому как сковывали движение. В этот раз мы надеялись, что все обойдется, ведь теперь смогли взяли с собой ружья. В прошлый раз нас попросили не брать с собой огнестрельное, ведь оно могло напугать дам, а вооружиться ножами. Тогда на нас напали волки. Я потерял в той бойне двух друзей, а дамы впереди… Что ж! Они так и не узнали, что их чуть не съели в тот летний вечер.

Процессия добралась до вырубленной опушки, где когда-то давно мои ребята поставили столы для отдыха. Из стволов деревьев они сделали чурбачки для сидения вокруг стола. Мои парни – настоящие умельцы. Все было сделано не только очень функционально, но и крайне эстетично. Дамы, подобрав свои длинные подолы, спустив на плечи свои шляпки, присели на чурбачки, а их ухажеры расположились позади каждой из них. Они все еще шутили и смеялись, обсуждая у кого глупее вид. Чуть вдалеке на возвышении стоял Масляков. Он старался не смотреть на этих молодых людей, - их общество ему претило. Я разрешил своим парням закурить. Мы расположились метрах в ста от группы, чтобы нас не было видно. Мы молчали.

Неожиданно лес замолчал вместе с нами. Слышен был только беспечный смех впереди. Зашелестела трава, зашуршали листья кустов. Мы увидели, как к нам приближается стая волков. Там было не меньше восьми довольно крупных особей. Их вел вожак. Он был сосредоточен и, очевидно, уже знал, зачем они сюда пришли, и что их ждет. Мы приготовили ружья к бою. Выстроившись в линию, каждый из нас произвел выстрел по выбранному зверю. Попали все, но волков это не остановило. Их глаза налились злобой, и они бросились к нам. Мы успели дать по еще одному залпу, прежде чем вся стая прыгнула на пятерых опускавших пушки охотников. В прыжке волки сразу опрокинули нас. Мы раскатились по лужайке, в борьбе с рычащими и клацающими челюстями. Парни по одному выхватывали ножи и вонзали их в волчьи загривки. У меня никак не получалось достать кинжал – он запутался в рубашке, накрывшей ножны, и не хотел вылезать. Одной лишь рукой я держал волка за глотку, а он пытался пролесть к моей шее, извивался, хрипел, боролся за свою жизнь. Вторая моя рука пыталась достать нож. Из-за несогласованности своих действий я начал терять концентрацию. Неожиданно рука, которой я держал волка ослабела, и он рванулся к цели. На мое лицо брызнула слюна, и я почувствовал сильный запах псины и леса, от серой шерсти. Только волк раскрыл пасть, как его сдуло выстрелом одного из охотников. К тому моменту, мой друг успел уже справиться со своим соперником и решил помочь мне. Мои товарищи поднмались с травы, приканчивая поверженных животных. Не вставал только один из нас. Над его телом пыхтел вожак. Видимо, зверь убил нашего товарища с первых минут. Мой спаситель выстрелил еще раз. Однако, он только спугнул волка, не попав в его извивающееся тело. Вожак гавкнул и пустился в ту сторону, где расположилась процессия. Я вскочил с земли и бросился за ним. Подраненный, но все еще злой волк, бежал не так быстро, как мог, но яростно. Я с большим трудом нагонял его. Нужно было во что бы то ни стало остановить хищника до того, как он достигнет процессии. Впереди послышались крики и беготня. Девушки увидели хищника и бросились врассыпную. Мыжчины тоже не отличались смелостью – они побросали своих дам и, сбивая друг друга, неслись куда попало. Невозмутим был только Масляков. Он смотрел на приближающуюся к нему смерть. Он все же боялся в тот момент, это было видно по его глазам, но старался не подавать виду. Когда волк уже почти достиг вершины холма, Александр Васильевич резко шагнул в сторону и рычащая смерть пронеслась между его ног.

Я уже был близок к цели – волк начинал сдавать. Я пытался ухватить его за хвост, но он вращался слишком быстро – я только тратил силы. Когда только волк побежал вниз с холма, я прыгнул на него и стал душить. Зверь уже ослабел и начал уменьшаться. Последний хрип он издал уже, когда я держал его шею двумя пальцами. Я поднял маленького волка, сунул его в спичечный коробок и пошел к людям. Ошелавшая толпа стала снова собираться. Они все смотрели на меня, и в их глазах замер вопрос: «Что это было?» Я подошел к ним с коробком в руках. Меня обступили со всех сторон, и я открыл коробок. В нем лежал волк бездыханный маленький зверек, пять минут назад наведший ужас на этих людей. Я поднял глаза и сказал: «Вот так уменьшаются волки!»

«Демон не тетка»


Демон не тетка
Когда он открыл дверь квартиры, то в нос ему ударил странный запах, незнакомый, плотный, теплый, соблазнительный. Запах этот сразу завладел им, и он, закрыв дверь на засов, опустился на четвереньки, подняв голову и задрав нос, как зверь, почуявший добычу. Его руки и ноги стали медленно перебирать по полу. Как гусеница он полз на кухню, откуда доносилось то, что разбудило в нем демона.
В кухне было не прибрано. На столе стояла банка с пьяной вишней, которая превратилась в кладбище мошек и мотыльков. Кое-где валялись крошки, рядом с плитой лежала черствая горбушка. На плите стояла сковорода. Она была еще теплой. Из-под ее прозрачной крышки дурманящим туманом исходил запах, превративший человека в хищника.
Демон внутри заставлял подняться с четверенек и, цепляясь скрюченными от вожделения пальцами за ручку духовки, заглянуть под крышку. Там в запотевшем, теплом и нежном мире лежала сдвинутая к стенке сковородки беззащитная гавайская смесь. Над плитой нависло алчное лицо. Из его рта капали слюни. Он схватил сковороду и напал на рис, горох, кукурузу и все, что еще было в ней! Демон, подстрекал его. Он тыкал в самые низменные инстинкты, активируя их, заставляя своего носителя быстрее работать челюстями. Через несколько секунд последняя рисина исчезла в демонически широко открытом рту.
Позже демон покинул голодного, и он, очнувшись, обнаружил в себе вполне человеческие черты. Первые мысли забрели в голову: «Откуда взялась гавайская смесь?» – пытал он сам себя. Ответ напрашивался сам собой - в квартире кто-то был. «И этот кто-то – человек явно благодетельный,» - отметил он, вытирая подсолнечное масло со рта.


Сначала этот короткий рассказ был стихотворением о душе. О том, как она встрепенулась от того, что я прочитал шикарное задание для своей работы, пока ехал в электричке на дачу.

Действительно, это задание меня очень вдохновило и хотелось, право, даже написать письмо начальнику, с которым едва не поругался пару часов назад. Я решил, что это будет через чур, и вся планомерная работа выведения этого человека из равновесия ради преследования и, в конце концов, разрешения своих задач, пойдет насмарку. Посему я подумал, что стоит перенаправить свой душевный порыв в иное русло, которое было прорыто ради одного человека.

Электричка освободилась от пассажиров, появились в изобилии свободные места, и я сел и достал телефон. В моей телефонной книжке есть только одно имя, набранное заглавными буквами. Оно переводится с греческого как "жемчужина" и принадлежит той, чьей незримой рукой написаны все последние мои тексты, включая и этот. Той, без которой, как оказалось, нельзя свободно прожить и минуту времени, потому что без нее эта минута будет считаться потерянной.

Я коснулся имени. Оно подсветилось, и на экране телефона появилась ее фотография. Она улыбалась. Я вспомнил, как мы только что расстались, потому что каждому надо было ехать домой, как приглашал ее как-нибудь приехать ко мне на дачу, но получил лишь обнадеживающий ответ. В трубке прозвучало два гудка. Потом ответили. Я стал рассказывать о том, как у меня поднялось настроение, после прочтения задания от шефа, о том, как оно теперь должно подняться и у нее тоже. Пока мы разговаривали электричка проехала две станции. Мы свалились в нашем разговоре на пессимизм, от того, что шеф, возможно, заберет все мои идеи себе, но мое настроение ничто не могло пошатнуть, и оптимизм снова победил.

Еще через пару станций я стал готовиться к выходу из поезда. Прямо в телефонную трубку я говорил "спасибо" пропускавшим меня пассажирам, обменивался какими-то любезностями со стоявшей впереди старушкой, и, наконец, вышел в тот момент, когда моя телефонная спутница рассказывала мне о похождениях своей подруги. Когда я порадовался, что доехал, и спросил, как продвигается ее путешествие домой, она рассказала, что идет в магазин, чтобы купить ананас, потому что хотелось ананаса. Я стал вращать головой по прилавкам вокруг себя, но ничего такого, что мне позволило бы хоть как-то приобщиться к идее подышать одним запахом с дорогим мне человеком на другом конце провода и провести в своем рту интимную аналогию одновременного ощущения одинаковых вкусов, не нашлось, и я сознался, что иду за хлебом.

Покупая хлеб, я любезничал с продавщицей, уговаривая ее дать мне сдачи с большой купюры, и все время не отрывал трубку от уха. Хлеб был куплен, и я радостный, сопровождаемый рассказами про то, как вкусно пахнет ананас, и о том, что я ничего не понимаю, рассуждая о запахах, которые не чувствую, пошел к ждавшей меня машине.

На пассажирском сидении сидела мама. Она устала и не могла даже разблокировать двери. Я вошел практически через окошко. Это было сделать довольно неудобно еще и потому, что в одной руке была сумка с хлебом а, другая все еще прижимала телефон к уху. Когда я понял, что надо будет везти машину, я поставил трубку на громкую связь и представил свою собеседницу маме, которая сразу оживилась, спросив, почему это она где-то там, а не тут. Я сказал, что ответить на этот вопрос очень сложно и завел двигатель.

Пока я вел машину, мама рекламировала меня, как плохого парня. Она говорила, что мне нельзя верить и что со мной вообще надо быть осторожней. Я пытался парировать, но из-за моей неспособности материализовать в этот вечер смеющийся радостный голос на другом конце, я был помещен в ряды неблагонадежных. Еще через пару минут моя спутница наконец-то смогла вставить слово и предупредить нас, что связь сейчас пропадет, потому что она заходит в подъезд. Так и случилось. Двадцати трех минутный разговор прервался на намеках от уставшей пассажирки о мече, лежавшем между Тристаном и Изольдой в те ночи, когда они вместе были в бегах и спали в одной палатке. Эти намеки должны были помочь мне в моих тщетных и, по словам пассажирки, бездарных уговорах пригласить мою спутницу, голос которой только что умолк, к нам на дачу.

Дальше всю дорогу я отвечал на вопросы, которые снова сводились к моей совершенной несостоятельности и не годности ни к каким серьезным делам. Мне пришлось давать обещания. Последний вопрос был задан уже когда мы были дома.

-А она английский знает? - спросила мама.
-Она все знает, - ответил я.

7XBmgFb9Bm4

Никогда нельзя быть ни в чем уверенной, даже когда ты точно знаешь, что просто идешь за хлебом и из этой твоей прогулки ничего не выльется, кроме совершенно обыденного необходимого путешествия до магазина. Действительно, чего ожидать от людей вокруг, которые в это летнее утро спешат поскорее домой. Они ни разу даже не взглянут на твою стройную фигуру, не удивятся твоей улыбке и не будут думать, что ты прекраснее, чем яркое солнце. Продавцы-то уж точно ничем не порадуют. Посчитают, выдадут хлеб и что-то там еще по списку и безмолвно отпустят. Да, правда, нужно еще встретить старого друга, который приехал из Казахстана. И наверняка что-то привез.
Друга зовут Володя. Мы не виделись с ним три с половиной года, как только он уехал в Казахстан На ПМЖ. Его очаровала местная красотка, и он переселился к ней. Почему так, а не наоборот? Да потому, что она старше его на двенадцать лет. У нее свой бизнес и свое жилье. Володя, конечно, тоже парень не промах, но все же мне было как-то не по себе, когда он уезжал. Мы были знакомы с ним еще со школы, потом долго дружили, и вот какая-то тетка у меня отобрала одного из лучших друзей. И, ведь, он изменился после своего переезда. Вот он стоит передо мной, похудевший, загорелый и как будто бы несчастный. Он рассказывает про свою жизнь, про супругу, с которой они вместе ведут бизнес и очень успешно. А приехал он в Москву, чтобы... навестить меня. От этих слов я бросилась ему на шею, и слезы сами собой полились из глаз. Он подарил мне мешочек диковинных орехов, похожих на грецкие, мы еще немного поговорили, и он уехал обратно к своей супруге.
Я взяла орехи и поплелась домой. Дома был кавардак. Решила, что включу пятую передачу и постараюсь быстрее все сделать, чтобы скорее приступить к орехам. Через полчаса страшно устала. Бросила все, достала щелкалку для орехов и принялась их грызть. Они напоминали по вкусу грецкие и мускатные, смешанные в один неповторимый поток южных флеров и оттенков. Я так притомилась, что с трудом разламывала скорлупу. И вот попался такой орех, который никак не получалось раскрыть. Он выскальзывал, гнулся, прыгал, но никак не хотел даже затрещать. Его идеальная, стройная фигура без горбов и вмятинок, не позволяла им овладеть.
- Ах, ты, паразит! - сказала я ему, - ну что ты надо мной издеваешься, а? Тебя столько сюда везли, столько сил на тебя потратили, чтобы ты вдруг начал кобениться у меня дома. Ты напомнил мне одного человека, с которым мы когда-то жили вместе. Не знаю, как ты, но он-то хотел, чтобы его "доставили" в мою квартиру. Мы с ним прошли столько всего, мы провели столько замечательных дней вместе, что стоило ему только задать один единственный вопрос, и он бы сразу получил ответ. Я тоже хотела, чтобы он задал этот дурацкий вопрос уже, наконец. А он молчал. Мы стали встречаться все реже и теперь видимся только тогда, когда остро нуждаемся друг в друге. И, знаешь, ничего интересного на этих встречах не происходит. Кажется, он теперь даже не снимает носки.
Что? Я слабая? Ну, и что, что я не могу тебя раскусить! Ну и что, что я его так и не бросила! Хотя я понятия не имею, зачем он мне. Нужно попробовать пожить дальше. Сколько, интересно, еще таких, как он? Неужели все мужчины, которые хотят жениться, ищут себе постарше? Сам посуди, те, у кого все хорошо во всех смыслах этого слова, могут себе позволить много женщин и останавливаются, только становясь старыми, или не останавливаются вовсе. Грустно это.
Хочу ли я выйти замуж? Ты понимаешь, брак это не главное. Важна любовь. И не надо так скептически лежать на столе. Понимаешь, если мы друг друга любим, то зачем нам связывать себя узами брака, мы ведь и так вдвоем? Мы связаны чувством, которое сильнее, чем печать в паспорте. А? Венчание? Хм... Ну, ладно, ты прав. Вот венчаться я хочу. Это будет просто символ того, что мы серьезно подходим к делу, и что наша любовь будет засвидетельствована даже на небесах. Это важно для женщины, потому что не так важно для мужчины. Нет, ну, я понимаю, что люди бывают разные, но убедиться в обратном у меня пока не получалось. И не нужно думать, что я не пробовала. Сколько их было, но всякий раз все сводилось к одному желанию обладания, без учета прав и свобод! Да что ты в этом понимаешь?! Они хотят заполучить меня! Они не хотят любить, а те которые хотят этого, не привлекают меня физически!
А как без этого? Отношения, в которых расцветает новый мир с наступлением ночи куда более привлекательные, чем нежели те, которые быстро сводятся к повседневной рутине? А что ты имеешь против моего выбора? Что противоестественного в том, что мне нравятся мужчины с красивым телом? Это правильно! Это красиво! Так должно быть. Ты решил меня обидеть? Ты думаешь я совсем глупая и не понимаю, что жить дальше не с телом, а с тем, что глубоко внутри него? Я знаю! Я не ищу идеала! Отстань от меня!
Махнув рукой, я сбила орех. Он ударился о стенку, разлетелся на две половины, и из него выпал потрясающе красивый цельный кусок мякоти. Таких изгибов и ветвистых линий я никогда прежде не видела. Одна скорлупка все еще крутилась на полу, а когда остановилась, то из моих глаз полились слезы. Я вдруг решила, что убила своего друга. Того, с кем мне в эти минуты было хорошо.

Собрав скорлупки, я бросила их в мусорку, а комочек мякоти оставила. Больше у нас почему-то не получалось диалога. Орех потерял свою внешность, но остался на всегда на моей полке с книгами, которые я пока не читала.

Сегодня я увидел проект станции метро "Шелепиха", которая откроется к 2015 году. Это значит, что теперь и у меня в центре Москвы тоже будет метро! Наконец-то! По случаю такой радости, я написал небольшое сочинение про район, в котором живу. Прошу...

f_4353106
Shchelepiha_station_project

Все мы в детстве писали сочинения в школе о своем районе. Мне не очень повезло, потому что учился я совсем не там, где жил, а потому рассказать всему классу о моей любимой Шелепихе не удавалось – говорили: «Пиши про школу!» Такой прекрасной школы, как была у меня, вы не найдете нигде. В ней я полюбил Английский язык и Англию. Благодаря школе №1288 в аэропорту Манчестера, когда слышат мою речь, то приглашают пройти к стойке прилета для граждан Великобритании. Это лестно, но сейчас не об этом.
Место, где я родился и вырос называется Шелепиха. Никто толком не может сказать, откуда есть пошло сие слово, но точно знаем, что район так назвался в честь речки Шелепихи, которая текла здесь еще в XV веке. Тогда, правда, местность называлась Афанасовка, во имя ее хозяина, двоюродного брата Дмитрия Донского Владимира Андреевича. После его кончины в 1410 году земли перешли в наследство к его родному сыну Семену, а затем к вдове князя Серпуховского. Последняя передала эти земли митрополиту Фотию.
Следующим владельцем нынешней местности Шелепиха становится Новинский Введенский монастырь, после чего район начинает активно осваиваться: земли сдают в аренду, строят различные хозяйственные постройки и заселяют крестьянами.
В XVII веке достигла этих мест война. В смутное время поляки выжгли всю землю вокруг деревни и уничтожили все постройки, на оставив камня на камне. Долгое время после этого Шелепиха пустовала, однако, она все еще оставалась в ведении Русской Православной Церкви. А потому к 1740-м годам местность начала снова застраиваться и заселяться. Синодальное правление приняло решение, по которому сюда начали переселять синодальных крестьян из Дмитровского, Ростовского, Московского, Юрьев-Польского и Любимского уездов. В 1752 году в деревне числилось уже 17 дворов и 61 человек.
Удобное расположение поселения на берегу Москвы-реки и соседство с Первопрестольной способствовало активной торговле заготовленным сеном и дровами. Местные женщины ткали холсты и сукно для москвичей. Правда, местных нельзя было назвать зажиточными из-за разнообразных повинностей. Одна из них - постойная (размещение военных команд для временного проживания) - привела даже к конфликту между Губернской и Синодальной канцеляриями в 1753 году. Причиной стало внеочередного заселения солдат.
В XVIII веке в районе деревни Шелепихи начинает развиваться промысловая деятельность. Так, в 1796 году здесь появилась полотняная мануфактура, одна из первых в окрестностях Москвы.
Потом новая война уже Отечественная 1812 года с французами снова уничтожила деревню. Шелепиха была вновь сожжена, но вскоре возродилась. И к концу XIX века численность населения составила возросла до 432 человек. к середине века здесь работали ткацкая мануфактура купца В.П. Цинтера, а также 2 химических предприятия, принадлежавших П.Ф. Гладилину и М.Ф. Жеребцову.
После отмены крепостного права в 1861 году Шелепиха получила новый толчок в развитии. Здесь проложили железную дорогу и организовали новые производства: бумагопрядильное предприятие, сахарорафинадный завод, суконно-отделочную фабрику, пряничное производство и салотопенный завод.
В еженедельном приложении к газете «Московский листок» в 1895 году сообщалось: «Направляясь из Москвы по Смоленской дороге, первый большой поселок, который вы встречаете на пути, вправо от дороги, будет деревенька Шелепиха, расположенная на бугорке и сползающая с него к широкой и мелководной Москве-реке. В настоящем смысле слова Шелепиху никак нельзя причислять к так называемым дачным местностям, и железная дорога совершенно резонно оставила ее без всякого внимания — ни красотой местоположения, ни иными какими-либо удобствами для дачной жизни деревенька эта не отличается. Она имеет лишь при себе реку, и это все, чем наградила ее судьба. Вероятно даже, что этой самой реке она обязана и своим происхождением. Здесь издавна устроена переправа через реку в виде парома, существующая и по сие время. И вот именно этот-то паром и обрастал мало-помалу избушками и лачужками, облепившими нагорный берег реки и давший начало Шелепихе».
В начале двадцатого века Шелепиха начинает активно застраиваться жилыми домами поближе к Пресненской, а также Покровской заставам. В районе появляется образовательное учреждение - земельное училище. В 1927 году деревня Шелепиха с окрестностями окончательно вошла в границы города Москвы и стала промышленным районом столицы. В 50-х годах прошлого столетия вновь началось жилищное строительство. Тогда и был построен дом, в котором я живу.
Плотная из кирпича, с высокими потолками, теплая пятиэтажка встала в строй таких же пятиэтажек на Шелепихинской набережной. Под окнами дома был разбит парк, который ограничивается с востока узкой дорогой, а с запада рекой. Парк этот тянется вдоль реки до заповедника лекарственных растений Тимирязевской академии. На рубеже в 90-е годы я любил бродить с отцом по темным тропинкам у самой реки. Деревьев там было так много, что приходилось иногда здорово напрягаться, чтобы пройти дальше. Местность была практически дикой – люди там появлялись крайне редко, да и те без определенного места жительства.
В конце набережной у самого железнодорожного моста, там где сейчас третье кольцо в период моего детства, был лес. Там в изобилии бегали кролики и летали соколы. Особенно здорово гулять там было зимой, когда мы старались найти щелку в бетонном заборе заповедника, чтобы забраться туда и набрать калины.
Теперь здесь «Сити». «Башни Саурона» изгнали всю живность из этих мест. Остались лишь неутомимые бобры, которые построили свои хатки на другом берегу, подальше от людей.
Третье кольцо уничтожило тишину. Плавильни для снега убрали чистоту, замостив все кругом грязью и нечистотами, а люди, работающие здесь,.. что ж, люди ничем не изменили пейзаж моего детства – сотни пустых бутылок, изорванные журналы и книги, кабели, колеса, кирпичи и еще много чего нужного, просто физически не смогут испортить то, что было испорчено.
Город поглотил эту древнюю местность, разрушив, засорив, ограничив, заселив нацменьшинствами. Собянин не помог. Никто не поможет – все уже сделано.

Формула памяти


Розалия
1918 год был тяжелым для Сицилии. Мафиозные кланы разорвали страну на несколько воюющих лагерей, простым людям жилось несладко. Крестьяне собирали урожай, но оставить себе могли лишь малую толику от него – остальное забирали люди дона, контролировавшего деревню. Пока дон был силен в деревне царил покой, но когда он старел или его люди предпочитали перейти к кому-то побогаче и посильнее, двери домов в деревне заколачивались, окна закрывались ставнями, и люди ждали, когда нагрянут охотники соседнего дона с лупарами на перевес. Их целью было захватить поселение, не оставив жителям ни малейшей надежды на свободу, равенство или еще какую-нибудь глупость. Каждый должен был знать свое место. Но среди общей серости встречались и такие доны, как господин Дарио Ломбардо. Он был больше бизнесменом и торговцем, чем жаждущим славы и военных побед над мирным населением генералом.
Дон Дарио вырос в семье простого крестьянина и потому хорошо помнил, как тяжело было его предкам работать на земле. Сам он сумел не просто поднять свою ферму, но сделать ее крупнейшей на острове. Ферма стояла на отшибе Палермо и с ее ростом туда стали перебираться обедневшие горожане. Они работали в поле, выращивали скот, сажали сады и вырубали, а затем вспахивали огромные площади под оливковые рощи.
Дона Дарио пытались завоевать палермские мафиози, но когда их люди с оружием приходили на ферму, ставшую уже почти деревней, к ним со страшным криком выбегали крестьяне и прогоняли захватчиков. С тех пор, Дарио Ломбардо зауважали в городе. Он получил много привилегий от городского совета за развитие Палермо, потом стал его членом и, чуть позже, возглавил совет, привнеся в политику свойственную дому Ломбардо скрупулезность, торговую схватку и организованность.
У Дона была прекрасная жена Лючия. Она слыла настоящей хранительницей очага, хотя правильнее было бы сказать, домоправительницей. Она вела все хозяйственные дела мужа, пока тот заседал в Палермо, следила за домашним бюджетом, сама награждала и наказывала крестьян. Дона Ломбрдо уважали во многом благодаря его супруге, которая стала представительным герольдом своего мужа, гордо нося с собой его знамя. К 1918 году ферма разраслась до такой степени, что ей хотели присвоить статус деревни. Для этого нужно было построить церковь. Местный епископ призвал набожную Лючию к себе и показал кандидатов в священники, из коих она сама могла себе выбрать настоятеля храма и руководителя его строительства. Для Италии той поры, да и для всей католической церкви – шаг беспрецедентный, но таково было положение семьи Ломбардо, у которой было все: и деньги, и уважение. И с тем и с другим окружающие считались.
У семьи Ломбардо не было, пожалуй, только одного – детей. И когда муж и жена в серьез задумались над тем, что у них могут быть проблемы, врач неожиданно сообщил сеньоре Лючии, что та беременна. 13 декабря 1918 года она родила прекрасную девочку, которую назвали Розалия. Родители влюбились в свою дочь. Мать собственноручно шила ей платья и банты, отец покупал в городе туфли и только что явившаяся на свет девочка заочно стала королевой бала, постоянно царившего вокруг нее. У Розалии было прекрасное нежное и удивительное взрослое лицо. Девочка в восемь месяцев уже пыталась объяснять родителям, что бы ей хотелось не только при помощи бессвязных слов, но она старалась строить фразы. В девять месяцев Розалия сама выучила стихотворение про ослика, которому тяжело было крутить колодезное колесо.
Мать и отец отпускали маленькую девочку гулять по двору, пускали к ней детей своих друзей. Ребенок по-настоящему объединил их с соседями и друзьями, заброшенными из-за нехватки времени. Весь год родители носились с ребенком, всем показывали Розалию, рассказывая о ее успехах, и никак не могли нарадоваться.
В ноябре 1920 года у семьи Ломбардо начались финансовые трудности. Год выдался неурожайным. Деревня перебивалась благодаря большим поставкам оливкового масла в Америку. Хлеба в деревни не уродилось, скотина почти вся пала от ящура. Дон Дарио впал в уныние. Ему было тяжело разрываться между горячо любимой дочерью и хозяйством, которое нужно было спасать. Так Розалии родители стали уделять все меньше и меньше времени, сами этому очень сожалея. Но девочка не грустила в свои почти два года она беззаботно бегала по двору, щипала за хвосты петухов и в редкие выходные дни красовалась на ярмарке в своем голубом банте.
В конце последнего осеннего месяца девочка неожиданно заболела. Она страшно кашляла. Родители послали за лучшими лекарями Италии. Те приехали и сказали, что у девочки тяжелая форма воспаления легких, но отчаиваться не надо, потому как болезнь лечится, а сицилийский климат поможет малышке воспрять. 6 декабря 1920 года ночью Розалия позвала маму, а когда та пришла, дочь протянула матери руку, сжала ее и умерла. Весь Палермо и его окрестности слышали истошные крики дона Дарио Ломбардо. Он кричал оттого, что не могу поверить в случившееся – его единственной отрады больше нет. «Она умерла!» - кричал дон, бродя, опустив руки и голову, по деревне. Его встречали крестьяне, склоняясь перед потерявшим в одночасье все доном. Дарио каждые пятнадцать минут возвращался в дом и слушал сердце своей дочери. Оно все еще не билось. Тогда он выходил на улицу и продолжал бродить по деревне, рыдая и крича что-то бессвязное. Так прошло три дня.
Только на четвертый день дон Дарио успокоился немного. Его лицо приобрело черный оттенок и совершенно беспомощный облик. Он будто бы надел маску Пульчинеллы. Дон Дарио бросил все свои дела и пошел к человеку, которого он давно знал, который единственный на всем белом свете мог ему помочь. Его звали Альфредо Салафия. Он был химиком. Когда-то давно дон Дарио Ломбардо дал ему деньги на строительство лаборатории. Тот начал изучать влияние разных составов на разложение омертвевших тканей. Все вокруг звали Салафию алхимиком, кто-то считал, что он сумасшедший и пытается получить философский камень, а кто-то думал, что Альфредо Салафия уничтожает трупы для мафии.
Дон Дарио пришел к своему другу, чтобы дать дочери вечную жизнь. Именно об этом он думал все эти три дня. Он так и не поверил, что девочка умерла, а потому не хотел хоронить ее. Салафия с большой грустью встретил известие о смерти Розалии и взялся помочь. Он разработал формулу, которая могла бы замедлить разложение тела и сохранить его хотя бы на то время, пока жив Дарио. Он заменил кровь девочки жидким составом из дезинфицирующего формалина, спирта, способствующего быстрому высыханию тела, глицерина, предохраняющего мумию от полного обезвоживания, противогрибковой салициловой кислоты и солей цинка, придавших телу твёрдость. Формулу состава: 1 часть глицерина, 1 часть насыщенного формалинового раствора цинкового купороса и хлорида цинка, 1 часть насыщенного спиртового раствора салициловой кислоты он назвал «формулой памяти» и надежно запер ее секрет на долгие годы.
Розалию Ломбардо положили в катакомбах капуцинов в Палермо со всеми почестями, как будто она была представительницей королевской династии. Жители города принесли, казалось, все цветы в округе к ее маленькому гробу. Всем казалось, что Розалия спит, но стоит ее позвать, как она вскочит, поправит свой любимый синий бант на голове и опять понесется вскачь по двору. Людям так кажется до сих пор - после своей смерти Розалия совсем не изменилась, ее прозвали «Спящая красавица». Благодаря бальзамировочной технике Салафии - или чему-то другому - ее тело, в застеклённом гробу на мраморном пьедестале посреди часовни Святой Розалии, сохранилось до наших дней практически в первозданном виде: цело абсолютно все – ресницы, мягкие ткани тела и даже глазные яблоки голубоватого цвета, что практически невозможно. Даже ученые считают Розалию невероятным чудом, а потому все это время тело умершей девочки находится под наблюдением. Специалисты утверждают, что были зафиксированы слабые электроимпульсы, исходящие от мозга девочки. Компьютер зафиксировал две вспышки продолжительностью 33 и 12 секунд. Такое возможно только если человек жив, подобные вспышки можно ожидать у спящей, но не у мертвой девочки.
Монахи рассказывают, что вокруг таинственной комнаты, в которой в стеклянном гробу лежит Розалия, постоянно происходят какие-то непонятные вещи: часто пропадает ключ от деревянной решетки, закрывающей вход. А однажды здешний смотритель в одночасье помешался рассудком, войдя как-то раз в комнату. Он утверждал, что видел, как Розалия открыла глаза. Это длилось всего полминуты. После тело исследовали ученые и подтвердили: что-то тут не так. Местные жители утверждают, что видели дрожащие веки и были свидетели, которые слышали, что Розалия вздыхала. Хотя с медицинской точки зрения девочка мертва.Те же монахи утверждают, что тельце Розалии временами источает запах полевых цветов, но никто пока так и не понял, кто же лежит в этом стеклянном саркофаге, мы лишь знаем ее имя – Розалия Ломбардо.

"Про вопросы"


Вопрос "почему" первым задал ребенок.
Вопрос "что" в далекие времена спросил ученый.
Вопрос "кто" задал эгоист.
"Когда" - историк.
"Где" - вор.
"Сколько" - впервые спросил политик.
Ну, а "зачем" первым хотел узнать интеллигент.

Колодец


Посвящается Миле Диденко. Наконец-то я нашел ту, которая меня вдохновляет!


По городу шел человек. Одет он был скромно, но выглядел очень опрятно. Его звали мистер Эллер. Никто точно не знал, каково его полное имя, поэтому некоторые называли его Трев, а другие просто Мистер Эллер. Как расшифровывалось имя Трев было никому невдомек, да и сам Трев Эллер, казалось, не обижался на то, что все его так называют. Никто понятия не имел, как он появился в городе, сколько ему лет. Все знали, что он уже не молод, но вот сколько именно лет ему было, кого спроси, никто не сказал бы. Люди не знали, как он живет, есть ли у него жена? Тем не менее его все уважали, потому что он давал городу то, без чего человек не может протянуть и двух дней.

Маленький городок Рохерим, где жил мистер Эллер, располагался на Большой Юго-Западной дороге, которая вела из Плимута на юге Англии в Лондон. Все рохеримцы так или иначе занимались лошадьми и тем, что с ними связано. Одни разводили английских тяжеловозов, для перемены на местном постоялом дворе, другие изготавливали подковы, третьи - хомуты, четвёртые - седла и сбрую, а остальные выращивали лошадям еду. В городе имелись целых три ветеринара и только один человеческий врач. Все были зациклены на лошадях, и в тавернах не шло никаких других разговоров, кроме как о скоростно-силовых качествах той или иной особи. В Рохериме еще много чего не было, что бывает в нормальных городах, но главное, там не было водопровода. Именно благодаря отсутствию воды в городе и появился мистер Эллер. Он, как никто другой, умел ее находить, бурить скважины и при помощи своих хитроумных приспособлений доставлять воду на поверхность. За эти его способности рохеримцы и уважали этого человека. Как раз сейчас мистер Эллер шел к магазину строительных материалов Пола Нейла за гвоздями, досками, камнями и цементом.
Когда Эллер появлялся у Пола, все знали, что грядет большая стройка, и новому зданию понадобится вода, и что скоро стройматериалов в магазине будет не достать.
Эллер заказал только бетон, камни и щебень. Он собирался рыть очередной колодец, но прежде нужно было отыскать поблизости со строительной площадкой нового трехэтажного жилого дома затаившуюся под землей воду.

На это у Эллера была своя технология. Он использовал хитрый прибор, похожий на громадный стетоскоп, с помощью которого прослушивал землю. Оставалось загадкой, что же именно выслушивал в толще пород водоискатель, но он всегда без ошибки указывал на то место, где вода была, да еще и залегала не слишком глубоко.
В это раз он долго ходил вокруг да около, перетаскивая на тележечке огромное "ухо" стетоскопа. В одном месте ему не понравилась почва, и он даже не стал там слушать, в другом - большой камень помешал поставить ухо, а третье никуда не годилось, потому что грунт там обвалился бы на большой глубине и засыпал бы рабочих.

Наконец через два часа метаний, Эллер выбрал подходящий квадрат и приказал своим парням на следующий день начать работу. Утром четверо крепких копателей принялись выкидывать грунт из размеченного квадрата. Очень скоро двое из них уже скрылись под землей, а двое других остались снаружи, чтобы поднимать ведра и отдыхать, а потом сменить первую пару.

Вечером, когда колодец был уже пять метров глубиной, неожиданно его дно начало вздыматься и как будто бы кипеть. Землекопы в страхе выбрались наружу и стали ждать, что же будет? Дно еще побурлило немного и вдруг выстрелило вверх, откинув землекопов, склонившихся над дырой на несколько метров в разные стороны. Водяной столб издавал ужасающий гул, который можно было принять за сильный ветер, воющий где-нибудь в скалах на побережье, только этот гул был громче и мощнее, чем ветряной.

Эллер увидел водяной столб после того, как гул пробился сквозь тонкое стекло его строительной бытовки. Он побежал к колодцу, не взяв с собой даже плаща для защиты от влаги. Эллер оттащил еле живых рабочих и поспешил уложить их на постели в своей бытовке, а сам побежал спасать всю стройку, которую побивало мощной струей и заливало сильным потоком воды и грязи. Эллер кидал в колодец камни и землю, пытался накрыть его крышкой, но ничего не помогало. Вода все поглощала. Он безуспешно боролся с ней целый час, пока не замерз. Весь в ссадинах и порезах он приковылял в бытовку и упал на ее пол, потеряв сознание.

Очнулся Эллер только через сутки. Его бил по щекам один из рабочих. Трев Эллер неохотно поднялся и сел. Его руки и ноги были перебинтованы, но не болели. Он немного размотал бинт на левой руке. Под ним оказался длинный порез во всю конечность. Рана уже не кровоточила и почти не болела, однако Трев не стал дальше разматывать бинт. Потом он решил встать. Это оказалось непросто, но все же удалось. Он, покачиваясь, пошел к умывальнику, где взглянул на свое лицо. То, что он увидел в отражении потрясло Эллера, отчего он чуть снова не бухнулся в обморок. На лице совсем не было морщин. Его сломанный нос неожиданно выправился и стал совсем нормальным, только чуть чуть курносым. На щеках образовались смешные впадинки, как и на подбородке. Он помолодел. Ему теперь нельзя было дать больше двадцати семи. Трев Эллер был теперь красив! Он неожиданно стал себе нравиться, он почувствовал себя небывало сильным, мужественным, способным сделать все, что только подвластно человеку. Глядя на себя в зеркало, Эллер решил, что стоит попробовать сделать что-то лежащее за гранью человеческих возможностей. Он решил испытать нового себя. Тогда Трев Эллер подошел к окну - фонтан все еще бил из-под земли. Он накинул плащ и, позабыв про боль, не слушая своих рабочих, которые пытались удержать его, хватая за рукава, Эллер выскочил на улицу и кинулся к колодцу. Вода сплошным плотным потоком падала на него с небес. Столб в центре этого потока все также высился и издавал адское шипение. Трев Эллер подошел вплотную к рвущемуся в высь столбу, грозящему оторвать его голову, если он только подойдет чуть ближе, и принялся что-то яростно кричать. Он бил себя в грудь, восхвалял какие-то свои достоинства, показывал фонтану свое новое лицо, свою мужественность и силу. В неистовом порыве речи, он боднул головой столб. Вода немедленно хлестанула в его капюшон, подхватила Эллера и рванула вверх. Он поднялся на высоту фонтана, плюхнулся в его середину, разрезав напополам, и снова взлетел вверх, но на сей раз упал на мягкую раскисшую земляную кучу, оставшуюся от рытья колодца.

Эллер вылез из кучи и встал под поток. Грязь быстро сошла с его плаща. Он скинул его , перевязав по углам. В узлы он вставил черенки лопат, лежавшие рядом с ним в куче земли. Получился квадратный сачок, которым Эллер собирался совершить свой новый бессмысленный подвиг. Он подошел к водяному столбу. Ветер, создаваемый его мощью, колыхал челку Трева, а холод просачивался сквозь мокрую одежду, щекоча и без того уже озябшее тело. Эллер весь дрожал. Не тряслись только его руки, которыми он держал сачок. Трев Эллер поднес его к столбу. Плащ мигом надулся, сам встал посередине столба и рванул Эллера вверх. Он взмыл над землей и увидел город. Не успел разглядеть его, но был поражен, что ему открылся весь город целиком, - это было немало. Ему теперь казалось, что столб вовсе не водяной фонтан, а портал, открывающий весь мир вокруг себя. Он скакал на волнах, вырывающихся из-под земли и думал даже, что чему-то учится. Эллер позабыл про то, что в плаще, который он так неблагодарно сейчас использовал, лежали его документы, все деньги, разрешение на работу, все его надежды и мечты были связаны с этим плащом. Без того, что хранилось во внутренних карманах мистер Эллер был обычным Эллером, без всякой приставки "мистер". Отдавшись воле фонтана, он все потерял. Думал ли он об этом? Конечно нет. Трев Эллер был поглощен свое страстью, своим желанием взмыть повыше на шипящем столбе, чтобы чувствовать свою власть над стихией и доказать себе, что теперь он не только красив, но и велик.

В ту же секунду, как скакун на плаще осознал свое величие, водяной столб иссяк. Он просто пропал. В самой его верхней точке кувыркался со своим промокшим и изодранным плащом Трев Эллер. Как только воды под ним не стало, он устремился вниз. Там зияла черная колодезная дыра, в которой мистер Трев Эллер и исчез.

Никто в городе не знал, куда пропал мистер Эллер. Никому было невдомек, осталась ли у него семья. Все только по-прежнему его уважали. Уважали настолько, что совсем не обращали внимание на сумасшедшего, появившегося в окрестностях города. Он часто падал на землю и внимательно вслушивался в то, что творится в ее чреве. Ночами сумасшедший громко кричал, но криков его никто не слышал. А кричал он не просто так - он просил пить.

Autist


"Врачи поставили маленькому Дэвиду диагноз "аутизм". Родители испробовали, кажется, уже все, чтобы вернуть ребенка в общество обычных людей, но он по-прежнему запирается в своей маленькой комнатушке наверху и рисует мир... свой мир..."

Странные они все и не могут понять, что я люблю реку. Ну, люблю я ее и все. Зачем им знать почему? Река – это моя жизнь. Я таким и хочу быть, а они называют меня «не таким, как все». Разве не все мечтают стать рекой, чтобы течь по всему, что есть в этом мире, чтобы легко преодолевать преграды, чтобы, как вода в ней, помнить все, что встречается на пути. Река красивая и умеет хорошо говорить, а я не умею. Я боюсь сказать что-нибудь, потому что если скажу, то набрать за зад.., то есть «забрать назад» не получится. Чтобы ничего не говорить, я поднимаюсь на чердак. Смешное слово «чердак». Чердак-чердак-чердак! Ха-ха! Жалко мои родители не видят, как я покатываюсь со смеху от чердака. Может они бы не были так сильно против моего любимого гнезда.
Родители заставляют меня слезать отсюда и ехать в зоопарк. В зоопарке много людей, но они все как будто бы по ту сторону клеток, а животные гуляют на свободе. Вчера в зоопарке я опять видел уток. Мы всегда подходим к большому пруду, на котором они плавают. Я уже раз сто там был, но мы все равно каждый раз идем туда. Когда мне было десять лет, и мои родители в пятый раз повели меня в зоопарк, потому что так сказал врач, я впервые попал к уткам. Я глядел на них весь день, а потом мы вернулись домой и на своем чердаке я их всех нарисовал. Кто-то сказал, что на моей картине их почти 400 штук, но главное не это, а то, что я знаю, как зовут каждую из них.
Эти утки стали для меня окном в мир. Может я и сам утка, не знаю? У меня на чердаке нет зеркала. Зачем мне люди, когда я могу рисовать уток?
А!!! Что такое?! Уходи! Прилетела ворона. Она так громко и страшно хлопала крыльями за окном, что я испугался. Внизу что-то громко кричит мама. Она кричит сильно, но совсем не страшно. Я даже услышал ее не сразу. Там опять крыса внизу. Нарисую крысу…
4460355-R3L8T8D-600-1